Еще в школе я верил, что эту седловидную спину непременно оседлают, а говорят: «Кто ходит под седлом, тот и брыкается». Я убедился в этом, наблюдая за моим другом. Пока к его спине не прикоснулось министерское кресло, он был душа-человек, друг, приятель, брат родной, а как только его оседлали, он встал в стойку, заржал и начал так брыкаться, как только может это позволить наше конституционное государство.

Третий – не помню, как выглядела его спина, так как он сидел на первой парте, а я смотрел на него с последней, откуда и видел только уши, – был маленький и щупленький. Плечи его едва возвышались над партой, и не удивительно, что с последней парты я не видел ничего, кроме ушей.

Бывало, прищуришься, посмотришь на него сквозь ресницы и кажется тебе, что плечи его похожи на небольшие холмики, а уши на два только что начавших заходить солнца. Разумеется, это могло показаться только тогда, когда призовешь на помощь фантазию. Вообще же уши у него были похожи на какие-то необыкновенные раковины. Еще в школе я заметил, что у него была способность все слышать и всех слушаться, так что ему не нужно было беспокоиться о приобретении какой-либо другой специальности. О, я верил в блестящее будущее этих ушей еще тогда, когда они возвышались над школьной партой, и я не ошибся. Теперь эти уши поднялись очень высоко и того и гляди заменят партийное знамя.

Помню я еще одного моего товарища и друга. Его спина расширялась книзу, так что с последней парты он походил на сахарную голову. К тому же он занимал на парте целых два места. Уже в то время я был уверен, что человек, которого бог наделил таким объемистым седалищем, в жизни должен обязательно занять обширное пространство. Так оно и случилось. Расставшись со школьной партой, мой товарищ и в жизни потребовал себе два стула, так как на одном ему было неудобно сидеть.