– Тогда забудем об этом, – сказал я, поворачиваясь, чтобы уйти.

– Пятьсот, – сказал он.

– Пятьдесят, – сказал я. – Я дам тебе пятьдесят.

Он пожал плечами и поднял руки.

– Вы достаете деньги, – сказал он, – я достаю порошок.

В шесть часов я отправился на поиски портье и нашел его в фойе отеля.

– Принес? – спросил я.

Он показал на большой пакет из оберточной бумаги, стоявший на полу рядом с колонной. Через час я уже сидел в каирском поезде, а десять дней спустя стучался в дверь госпожи Буавен на авеню Марсо.

Вечером после ужина я поднялся в свою комнату и запер дверь. Порошок был запакован в две большие жестянки. Я открыл одну из них – бледно-серое вещество походило на муку. Я прилег на кровать и читал до полуночи. Затем разделся, надел пижаму, взял булавку и, держа ее вертикально над открытой банкой, посыпал булавочную головку щепоткой порошка. Крошечная сероватая кучка осталась на булавочной головке. Очень осторожно я поднес ее ко рту и слизнул порошок. Он был совершенно безвкусным. Я засек время и сел на край кровати в ожидании. Ровно через девять минут все мое тело оцепенело, я начал задыхаться и хрипеть. Период оцепенения продолжался не более нескольких секунд. Затем я почувствовал ощущение жжения в области паха. Прошла еще минута, и мой член… Он стал таким же твердым и прямым, как грот-мачта парусной шхуны. Теперь предстояла главная проба.

Я встал, подошел к двери, тихо открыл ее и выскользнул в коридор. Когда я вошел в спальню мадемуазель Николь, она уже ждала меня, лежа в постели.

– Вы пришли получить второй урок, не так ли? – прошептала она. Я ничего не ответил.

Когда я, наконец, спрыгнул с кровати, девушка лежала, задыхаясь, как загнанный олень, так, что я даже подумал, не причинил ли ей какого-нибудь вреда.

– Ну что, мадемуазель, – спросил я, – я все еще в детском саду?

– О нет, мсье! Вы так свирепы… и великолепны!..