Машина чудом не вылетела на обочину.

Их нещадно колбасило. Эллен весело крикнула:

– Простите, ребятки! Я не нарочно!

И тут у нее перед глазами возник крошечный железнодорожный переезд, возле которого не было ни единой живой души. На светофоре загорелся красный свет. Шлагбаум начал опускаться.

Девушка завизжала и изо всех сил нажала на тормоз. Нога встретила упругое сопротивление резинового мяча.

– Черт, черт, ЧЕРТ! – Эллен попыталась ногой вышвырнуть мячик и ненароком пнула собаку в живот.

Икнув и вздрогнув, та отрыгнула полупереваренный сэндвич с ветчиной на колени хозяйки.

– Я не собираюсь сдохнуть тут, в собачьей блевотине! – выкрикнула Эллен. Возможно, это были последние в ее жизни слова.

Не видя другого выхода, она двумя руками вцепилась в ручной тормоз и оттянула его назад. Машина потеряла управление и, покачиваясь из стороны в сторону, заскользила навстречу опускавшемуся шлагбауму. Эллен зажмурила глаза и обхватила себя руками. Ремень безопасности так врезался в грудь, что в легких не осталось воздуха.

Спустя мгновение наступила неземная тишина. Ни кошачьего визга, ни собачьего воя, ни рычания двигателя. Не было слышно и грохота поезда, несущегося на всех порах, чтобы смести их к чертовой матери с лица земли, – ничего, кроме позванивания предупреждающего сигнала на переезде и звука вторившего ему мобильного телефона.

Эллен медленно открыла глаза. Джип с заглохшим двигателем замер в нескольких сантиметрах от закрывшегося шлагбаума.

Она опустила стекло и сделала глубокий вдох, наслаждаясь тем, что жива, и засмеялась. Пахло сосновой хвоей и паленой резиной.

Потянувшись за телефоном и убедившись, что Сноркел в порядке, Эллен оглянулась и увидела: из упавшей на пол, опрокинувшейся корзины торчат четыре белые лапы – гневно растопыренные, что явно свидетельствовало об отсутствии на них переломов. Раздались возмущенные вопли: