Ну, я обрадовался! 2500! Хуй на автобусе заработаешь, не то, что на «букашке»! И пошел я на радостях в планетарий. Сначала поддал, конечно, как следует. Я люблю это дело. Садишься под легкой балдой в кресло, лектор тебе чернуху раскидывает про жизнь на чужих планетах и лунах, а ты сидишь себе, дремлешь, а над башкой небо появляется и звезды на нем, и все планеты, которые у нас в стране не видны, например, Южный Крест, и чтобы его увидеть, надо границу переходить по пятьдесят восьмой статье, которая мне нужна, как будильник. Вот мигают звездочки и созвездья разные и небо – чернота сплошная – тихо оборачивается, а ты, значит, под легкой балдой в кресле вроде бы один на всей Земле и ни хуя тебе, жалкой твари, не надо. И вдруг светать начинает. Пути Млечного не видать, розовеет по краям. Хитрожопый аппарат какой-то! Потом часы бьют: бам-бом! Зеваю. Шесть часов. Скорее бы утро и снова на работу! Слава богу, думаю, не на нарах я лежу и не надо, шеломку похлебавши, пиздячить на вахте, как курва с котелками… Поддал я еще в баре на радостях от прибавки и попер к бывшему международному урке, а у него в буфете хуй ночевал, пришлось бежать в гастроном. Ну, захмелел урка, завидует мне и велит не трепаться, чтобы не пронюхал всякий студент-хмырь.
– Бойся, – говорит, – добровольцев, у нас их до хуя и больше.
Я тоже накирялся в сосиску. Утром проспал, бегу, блядь, а в башке от борта к борту, как в кузове, жареные гвозди пересыпаются. Кизма на меня полкана спустил, кричит: «Вы задерживаете важный опыт!», а около прибора, от которого пар идет, бегает академик в черной шапочке и розовые ручки потирает.
Запираюсь я в своей хавирке, включаю дневной свет. Рука у меня дрожит, хоть бацай на балалайке, а кончить никак не могу, дрожу, взмок весь. В дверь Кизма стучит, думает, я закимарил с похмелья, и спрашивает: «Скоро получу препарат или не скоро?» У меня уж руки не поднимаются, и страх подступил. Все! Увольняй, бляди, без выходного пособия – пропала малофейка! Открыл двери, зову Кизму. Так и так, что хочешь делай, – сухостой у меня, никак не кончу. Академик просунул голову и говорит: «Что же вы, батенька, извергнуть не можете семечко?»