А у меня планы наполеоновские. Дай, думаю, разузнаю, где живет Влада Юрьевна. Подождал ее на остановке, держусь на расстоянии, когда сошли. Темно было. Она идет под фонарями в черном пальто-манто, ноги, как колонны у Большого театра, белые, блядь, стройные, только сужаются книзу, и у меня стоит как новый валеный сапог, а я без пальто, в кожанке с Дубинского рынка. Кое-как строгнул хуй в бок, руку в кармане держу, хромаю слегка.

Зашла она в подъезд. Смотрю, по лесенке не спеша поднимается, и коленка видна, когда ногу ставит на ступеньку. Пятый этаж… Ушла… А у меня в глазах ее нога и коленка. Ох, какая коленка, кирюха ты мой! Вдруг легавый подходит и говорит:

– Чего выглядываешь тут?

– Нельзя, что ли? Не почтовый, небось, ящик!

– Ну-ка, руку вынь из кармана! Живо!

– Да пошел ты!… На хуй соли я тебе насыпал? – как же я руку выну? Неудобно, думаю.

– Р-руки вверх! – заорал легавый.

Смеюсь.

– Руки вверх, говорю. – И, правда, дуру достает и дуло мне между рог ставит. Я испугался, руки поднял, а хуйло торчит, как будто в моем кармане «Максим»-пулемет. Легавый ахнул, дуло к сердце моему перевел и за хуй цап-царап.

– Что такое? – растерянно спрашивает.

– Пощупай лучше и доложи начальству, – говорю, – убедился?

– А документы есть? – дуру в кобуру спихнул сразу.

– Только член, – отвечаю.

– А чего он у тебя… того?…

– А у тебя что, не того?

– Иди уж, дурак, весь в комель уродился. Увидел, что ли, кого? – Посмотрел легавый, голову задрал, нету ли где в окне голой бабьей жопы и ушел с досадой.

А я сел на краешек мостовой, напротив, и гляжу как стебанутый мешком с клопами на дом Влады Юрьевны. Любовь, бля, это тебе, кирюха, не червонец сроку. Это, бля, на всю жизнь. От звонка и до звонка. Ох, как я тогда мучился! Вроде мне гвозди кто под ноготки загонял. Ты не думай, что в ебле было дело. Мне бы просто так смотреть на лицо ее белое без блядства, волосы рыжие, глаза зеленые.