— Твою-то репу и в три дни не обслюнявишь. — философски заметил царь. Дочь он любил, хотя размеров ее иногда спьяну пугался. Корон на голове наследницы свободно умещалось две штуки.

— На себя бы, тятя, глянули! — вспыхнула царевна. Кружево в ее мужицких руках затрещало. — Гусударству диету прописали, а сами в пост поросенка сожрали! На глазах у свиньи! Что, неправда?! А ты чего смеешься, дурак?! Пошел прочь! — она запустила клубком в шута.

— Сиди, Сеня, — сказал царь. — А ты, дщерь, не в обиде будь. Пошутил я. Не обижайся. А то в темницу заключу. Я политик строгий.

— Суров ты, батюшка! — поддакнула царица. Она тоже была политиком. — Взгляд-от у тебя — чистый орел! Но добе-ор! Надысь, слышала, мужики говорили: добер у нас царь-то! Добрее немецкого будет, хоть и ростом помене. И умом крепок!

— Это как бы мне природой дадено. — скромно сказал царь. — Как я есть самодержец и ответственность имею. Ты вот, Сеня, к примеру, трюфель — и не боле того. Потому как дурацкой породы. А я тебя рядом посадил и шутить дозволяю.

— Так ведь и благодарен же я! — зевая, отвечал шут. Ему было скучно.

Царь сегодня был настроен на самовосхваление. В такие дни шут обычно до пролежней спал под троном. А царь сверху вдумчиво кивал в ответ на убедительные речи придворных о его, батюшки, молодцеватой походке и мастерстве аналитика.

— Ляпни, Сеня! И спать иди, зеваешь-от. — милостиво велела царица.

— Земля — круглая! — пискнул шут и закувыркался к трону. Все захохотали.

— Их-хи-хи! От ить дурак! Ай да дурак! — трясся царь. Он ценил юмор. И берег своего шута. А земля тогда и в самом деле была плоская.

В этот день, как и во все остальные, у царя не было слишком важных дел. Поэтому на утренней думе было решено, что царь, группа бояр и шут по испитии медов примут и обласкают ходока с окраины. За ходоком полетел гонец, а семеро государственных мужей степенно спустились в погреб, где проворный шут уже хлопал пробками и раскладывал маслины.