— Следующий! — велел царь.

Баба в застиранном кокошнике высунула длинный нос из клетки и закричала:

— Ваше преподобие! Согласная я! Посовещались мы с мужем! Согласная я! С вами оно невелик грех будет, тока погодим, пока пост кончится! Тогда на сеновал и приходите! Согласные мы, отпустите, ваше преподобие!

Один из стоящих поодаль клобуков быстро отвернулся, заложил руки за спину и стал насвистывать что-то литургическое. Царь поглядел на него с сомнением.

— Грудастая баба! — заметил шут, показывая на клетку. — Дьяволово отродье, у добрых людей сразу столько-то не бывает. Если уж в клетку посадил, так в Европу надо везти, шапито разбивать, на такое диво поглядеть гульденов-то не пожалеют.

— Дурак! — сухо сказал царь. — За веру бдим, а тебе работы нет, а ты встреваешь.

— Тогда виноват, — пожал плечами шут и отошел в сторону.

— Что-ж, хрисьяне, все согрешили? — тяжело вздохнув, вопросил царь.

— Провинились, батюшка! Так ить замолим! — отозвался один из клетки, староста, — Раньше замаливали, и теперь замолим! А что их преподобиям куренка не отдал, так то извинюсь. Им же, куренком, и караваем впридачу извинюсь. И две головы сахарные, ваши преподобия! А Сашку-пастуха всем миром выпорем в вашу честь, чтоб частушек не пел!

После этих слов подул свежий ветерок, солнце на небе покачнулось, перестало палить и просто ярко засветило.

Процедура кончилась. Царь отворил клетку и протянул руку для целования.

— Расходись, сукины дети. Не шалить. Бога бояться. Работать. Плодиться. Нда, ну и груди... Молитвы возносить. Следить там, чтоб... Сеня!

Шут бросил папироску и подбежал на профессионально кривых ногах.

— Тута я, величество!

— Пока тута, — многозначительно произнес царь и показал глазами на небо. — А потом тама. И все будем. Потому — религия! И воровать нехорошо. Понял?

— Ты это мне говоришь, величество? — невинно спросил шут.