— У нас всякие прозвища есть — вон Сережка, а зовут его Урван. А по какой причине? Было такое дело: во время пожара курица обгорела, он ее лаптем стукнул, а из нее яичко выкатилось. Сережка подобрал да и говорит: «Ого, печеное, тепленькое», — да тут же и съел! Увидел это богатый мужик Алдохин и посмеялся: «Да ты, урван, у горелой курицы яйцо урвал». С тех пор и пошло.

Выяснилось, что лобастого паренька зовут Степка-чурбан — за бесчувственность: сколько его ни бьют, никогда не плачет. Одного мальчишку — Данилка-болилка, за то, что он болезный. Еще одного — Ванюшка-бесштан, ему до семи лет штанов не покупали, в рубашонке бегал.

Прохожий слушал и хмурился.

— Значит, вся беднота у вас с уличными кличками, а богатенькие с чистенькими именами?

Выяснилось, что у Алдохиных есть Гришки, Никишки, Петьки и Федьки, без всяких прозвищ. А если и прозвища — то ласковые, не насмешливые. Есть Манечка-беляночка, Танечка-красавочка, Ванек-гоголек.

— Что ж это, ваши богатенькие не только травы — хорошие прозвища присвоили? — Солдат выбил о каблук пепел из трубки. — Не годится, — сказал он, помолчав, — так не годится. Не за то мы боролись… Коммунисты у вас есть, комсомольцы?

— Есть один партийный. Председатель сельского Совета Шпагин. А комсомольцев в нашей деревне нету.

Были двое, да ушли на польский фронт и не вернулись.

— А для мальчишков-то партии нету, — вздохнул Антошка-лутошка, — не слыхали вы, дядя?

Солдат затруднился с ответом.

— Чего-нибудь должно быть, — сказал он. — Нельзя же ребят без организации оставить. Плохо без партии.

Кабы не было у нас партии большевиков, мы бы власть буржуев не свергли. Партия нас организовала. От четырнадцати держав отбились… Не то что от алдохинцев.

Потом огляделся и спросил, смотря почему-то в сторону: