В уста героини, как нам казалось, автор вложил слишком длинные монологи. Где бы и когда бы героиня ни появлялась, она тотчас начинала говорить, и речам ее не было конца. Если ей надо было попросту обругать злодея, она на это тратила по меньшей мере двадцать строк; а когда герой спросил, любит ли она его, она встала и говорила, по часам, три минуты. Каждый раз, как она открывала рот, нас охватывала паника. В третьем акте кто-то схватил ее и засадил в тюрьму. Тот, кто это сделал, был, вообще говоря, нехороший человек, но мы приняли его как избавителя, и зал бурно рукоплескал ему. Мы тешили себя надеждой, что распрощались с героиней на весь вечер, как вдруг откуда-то явился дурак тюремщик, и она принялась его умолять, чтобы он ее выпустил хоть на минуту. Тюремщик — добрый, но чрезмерно мягкосердечный человек, колебался.

— Не вздумайте этого делать! — крикнул ему с галерки какой-то страстный поклонник театра. — Там ей и место! Пускай сидит!

Старый идиот не послушался нашего совета, он принялся рассуждать.

— Просьба-то пустяшная! — вздохнул он. — А она будет счастлива.

— Ну, а мы? — возразил с галерки тот же театрал. — Вы ее совсем не знаете. Вы только что пришли. А мы уже целый час слушаем ее болтовню. Сейчас она, слава богу, замолчала. Ну, и не троньте ее!

— О, выпустите меня хоть на одну минуту! — вопила несчастная женщина. — Мне нужно что-то сказать моему мальчику!

— Напишите ему записочку и просуньте сквозь решетку, — предложил кто-то из задних рядов партера. — Мы уж позаботимся, чтобы он ее получил.

— Могу ли я не пустить мать к умирающему ребенку? — продолжал рассуждать тюремщик. — Ведь это будет бесчеловечно!

— Нет, это не будет бесчеловечно, — настаивал тот же голос из партера. — Даже наоборот! Несчастный ребенок и заболел-то от ее болтовни.

Тюремщик так и не послушался нас и под возмущенные крики всего зала выпустил женщину из тюремной камеры. Та тотчас же принялась разговаривать со своим ребенком и говорила около пяти минут, после чего дитя скончалось.