Когда они встречались последний раз? Кажется, ей было четырнадцать, а ему восемнадцать. Конечно, он ее не узнает… Она вытянулась – из пухлой девочки превратилась в стройную девушку, на носу и подбородке больше нет прыщей, вместо стрижки «паж» – длинные густые каштановые волосы. Теперь ей – двадцать восемь, ему – тридцать два. И он, разумеется, тоже изменился.

«Егор сказал, что Никита возвращается навсегда – ему надоело жить и работать в Лондоне. Неужели его действительно замучила ностальгия или причина совсем другая?» – задумалась Оля, открывая дверцу машины.

– Мы разобьемся!

– Не факт.

– Я чувствую – мы разобьемся! Слышите звук? Гудящий такой…

– Наверное, один из двигателей барахлит.

– Что?!

– Я пошутил. – Никита закрыл книгу, повернулся к моложавой старушке и, выделяя каждое слово, четко произнес: – Успокойтесь, до посадки осталось двадцать минут. Все будет хорошо.

– Мы разобьемся! – в тысячный раз громко выдала старушенция.

– Не факт, – в тысячный раз возразил Никита.

Почти весь полет его соседка тряслась от страха: сеяла панику, грызла мятные леденцы, охала, просила воды, обмахивалась тонким глянцевым журналом и обстоятельно готовилась к смерти. Он ее успокаивал как мог, но не помогало. Даже три анекдота, от которых у любой другой пожилой дамы уши покраснели бы и отвалились, не произвели на нее никакого впечатления. Она только кивнула, обронила короткое «поняла» и продолжила «умирать», то всхлипывая, то восклицая. «Вы знаете физику? Вы можете объяснить, как эти ужасные самолеты устроены? Как они летают?»

Кошмар был затяжным и почти непрерывным.

Утром поесть не удалось (замотался, закрутился), и два часа назад тоже пришлось остаться без обеда: старушенция нервно заглотила не только свой кусок говядины, картошку, салат, но и его порцию тоже. Никита надеялся, что после такой трапезы она разомлеет и уснет, и даже достал из сумки книгу, но не тут-то было.