Некая мадам Маришка написала в Интернете, что «Ликвидация» снята по одной из моих книг, как поведал ее «помешанный на Одессе папик». Люба мамина Маришка, «папик» в одесском языке означает «начальник, пользующийся любовью своих подчиненных», а я имею до той «Ликвидации» такое же отношение, как и она – до подлинной Одессы. Не говоря уже за то, что даже внешне исполненный москвичами зачуханый городишко лежит возле Одессы. Как в русскоязычном, так и в одесскоязычном значении.

Когда в Одессе еще снималось настоящее кино, а не нынешние мылофильмы, Юра Бликов в течение нескольких часов учил московского актера Андрея Соколова произносить одесское слово «Или!». Но ничего путного из этого все равно не вышло, а потому прообраз Бабеля месье Боровой в кинофильме «Искусство жить в Одессе» вместо нашего смачного «Или!» произнес его бледную русскоязычную копию «Да». С одесским акцентом или надо родиться, или бесполезно пытаться его имитировать, третьего не дано. Это москвичам или киевлянам с их родным «шо» можно впарить постоянно шокающего мало того, что одессита, так еще и с графой. Необычайная мягкость при произношении, непередаваемый на бумаге звук по-змеиному шипящих букв, отсутствии фрикативного «г», никогда не переходящий в твердый знак мягкий знак после шипящих букв, к тому же употребляющийся, вопреки правилам русского языка, в суффиксах и сочетаниях типа «нч» и «шк»…Ведь тот Давид Гоцман родился во времена, за которые писал автор «Одесских рассказов» Аркадий Аверченко, мечтавший в виде благодарности за гостеприимство подарить одесситам в вечное пользование неведомую им букву «ы».

Много лет назад в нашей студенческой аудитории появился молодой педагог. Он обильно пересыпал свои речи авторскими изысками, вытащенными из произведений мало кем тогда ведомого Бабеля, предваряя их фразой: «Как говорят у нас на Молдаванке». Давленый акцент выдавал его с головой. Когда педагог в очередной раз выдал: «Как говорят у нас на Молдаванке», я не выдержал и спросил: «А что, в Жмеринке уже появилась своя Молдаванка?», после чего сеятель разумного и вечного тут же съежился до размеров цуцика на морозе.