Я уже раздевался и собирался ложиться спать, как дверь моей комнаты открылась и ко мне вошел разбитый и несчастный человек. Я молча взял стакан, налил в него виски, подлил содовой воды и протянул другу.

— Как он себя чувствует? — спросил я наконец.

— Превосходно, — ответил Акридж, — сидит в буфете и жрет рыбу.

— Бедняга. Этот боксеришка так здорово его хлопнул.

— Бедняга? Как бы не так! — раздраженно закричал Акридж и лицо его стало страдальческим. — Он совсем не бедняга. Он осел, дубовая башка. Клянусь дьяволом, мне его ни капли не жалко. Я истратил на него кучу денег. Я в течение двух недель содержал его в полной роскоши и просил у него за это только одного — расквасить кому-нибудь голову. Для него это двухминутное дело. Но он плюнул на меня только потому, что у его противника заболела жена. Супруга этого паршивого атлетишки обожгла себе руку на конфетной фабрике и заставила мужа всю ночь просидеть у своей постели. И поэтому Биллсон отказался разбить его вдребезги. Проклятая сентиментальность!

— Такая доброта делает ему честь, — сказал я.

— Вздор!

— Доброе сердце дороже денег.

— Кому это нужно, чтобы у боксера было доброе сердце? Почему Биллсон, который может одним ударом свалить слона, должен быть слезлив, как старуха? Ты слыхал когда-нибудь, чтобы из боксеров выходили святые? Нет, боксеру не добродетель к лицу. Доброе сердце не принесет ему никакого успеха.

— Не забудь, что это его первое выступление. Он еще может исправиться.