– А, так. Спасибо.

Он взял лист, стер «свояченица» и написал – «племянница».

Лист номер тринадцать был заполнен красивым канцелярским почерком. Когда я приносил лист, госпожа Мица, вдова, пожаловалась на свое одиночество.

– Не окажете ли вы мне маленькую услугу? – кокетливо обратилась она ко мне, когда я пришел за листом.

– О, с удовольствием!

– Дайте мне лист госпожи Станы, я посмотрю, сколько лет она себе записала?

Я развернул лист номер восемь.

– Госпожа Стана написала двадцать три года.

– Ах, бесстыдница! – всплеснула руками госпожа Мица. – Да ей тридцать пять и никак не меньше. Она никогда не была молодой. Вы можете спокойно исправить. Исправьте, ответственность я беру на себя!

В лист номер семнадцать были записаны муж, Жена и еще какое-то лицо.

Опять объяснения. Разумеется, как и везде, мужа я не застал дома, а объясняться с женщинами – настоящая пытка.

– Кем вам приходится, сударыня, этот господин?

– Никем, так просто, приятель!

– Что он, квартирант?

– Нет.

– Родственник?

– Нет.

– Так кто же?

– Знакомый

– А живет у вас?

– Он большой друг моего мужа. Он сосватал нас, вот мы и держим его у себя из благодарности.

– Сколько лет вашему мужу?

– Пятьдесят.

– А сколько лет вашему другу?

– Двадцать восемь.

– Понятно. Тогда в графу «занятие» следует записать – друг дома.

Но больше всего хлопот задала мне одна особа, некая Нанчика Црвенчанинова. Я обнаружил ее сразу в трех листах. В листе номер три, в листе номер четырнадцать и в листе номер двадцать один.

Разумеется, не могло быть трех женщин с одной и той же фамилией и возрастом.

Пришел я в дом номер три. Слава богу, застал здесь хозяина.

– Скажите, пожалуйста, сударь, живет ли у вас некая Нанчика Црвенчанинова?

– Да, – сердито оборвал меня господин угрюмого вида, – было бы лучше, если бы не жила.