Мох на его лице пришёл в движение, и он улыбнулся — довольно жалкой улыбкой, как мне показалось.

— А, это ты, Берти. Привет.

— Тыщу лет, тыщу зим. Пропустишь рюмочку?

— Нет, спасибо, я спешу. Забежал на минутку узнать мнение Дживза о том, как я выгляжу. А ты что скажешь, Берти? Как я выгляжу?

Ответить на этот вопрос можно было одним-единственным словом: мерзопакостно. Но мы, Вустеры, все без исключения славимся своим тактом и к тому же умеем играть роль гостеприимных хозяев. Мы не говорим старым друзьям, с которыми ели хлеб-соль, что на них тошно смотреть.

— Я слышал, ты в Лондоне, — небрежно заметил я.

— Да, конечно.

— Впервые за много лет, что?

— Да, конечно.

— Собираешься приятно провести вечер?

Его передёрнуло. По правде говоря, вид у него был измученный.

— Приятно!

— Разве тебе не хочется повеселиться?

— Должно быть, там будет весело, — сказал он каким-то безжизненным голосом. — И вообще, мне пора. Начало в одиннадцать. Я велел кэбу подождать: Дживз, если тебе не трудно, сходи, проверь, ждёт меня кэб или нет?

— Слушаюсь, сэр.

Когда дверь за Дживзом закрылась, наступило молчание. Я бы даже сказал, напряжённое молчание. Я смешал себе коктейль, а Гусик мрачно уставился на своё изображение в зеркале, наверняка испытывая при этом душевные муки. Бедолага явно был не в своей тарелке, и я решил, что ему резко полегчает, если он сможет излить свою душу человеку многоопытному, который его подбодрит. За свою жизнь я не раз убеждался, что парням, одуревшим от любви, больше всего на свете хочется поплакаться в жилетку.

— Ну, старина, выкладывай, — сказал я. — Только учти, я всё про тебя знаю.

— А?

— Я имею в виду, Дживз объяснил мне, что тебя беспокоит. Ерундовая проблема. Яйца выеденного не стоит.

Он не бросился мне на грудь и не стал изливать свою душу. Трудно, конечно, судить о человеке, который зарыл свою физиономию в бороду Мефистофеля, но мне показалось, он слегка покраснел.