— До того уж плохо идет этот бизнес, ну просто из рук вон. Люди бы и рады выпить, но раз нельзя… Все этот шериф, чтоб ему, — такой сановабич. Невозможно больше вести дело, носсэр. А доллары тают как весенний снег. Иди в шахты — спину надорвешь, иди на ферму — насидишься безработным… Выходит, самое время укатывать…

Он говорил на простом языке американских финнов, но мы долго не могли уловить смысл его слов. Это была стариковская мудрость, которая ищет подкрепления в табакерке, бедная и тощая, как снятое молоко. На трехминутное дело он потратил более трех часов. В переводе на современный финский язык он предлагал следующее: «Содержать кабак больше не имеет смысла, поскольку финнам ход в него закрыт, а другие национальности не способны пропивать столько, чтобы обеспечить нам приличный доход. Стало быть, кабак надо продать тому, кто предложит за него наибольшую цену. А затем…»

— Что же мы будем делать дальше? — спросила я у Виктора, которого так и не научилась называть отцом.

— Велл, дальше — укладывать сьюткэйсы и ехать в Финляндию.

— В Финляндию! Неужели маме и мне надо ехать в Финляндию?

— Йес, сэр. Именно туда, и не раздумывая.

Предложение Виктора мне казалось совершенным безумием. О Финляндии я не знала ничего, так как география в нашей школе была свободным предметом, а редко кто учит уроки, которые не обязательны. Но все-таки я кое-что слышала от американских финнов об этой далекой стране, где, по их словам, царили нескончаемая гражданская война, классовая ненависть, ужасная бедность и морозы; где люди питались исключительно салакой и сосновой корой, ходили в опорках и рожали детей в курных банях; где все дрались финками и безменами, читали Апостол и Калевалу и откуда каждый мечтал эмигрировать в Америку. Так описывали мне свою родину многие финские переселенцы, которые в начале века приехали в Миннесоту и работали на шахтах. И в такую-то страну я должна была эмигрировать, я, стопроцентная американка! Я чувствовала себя бесполезной, словно булавка, лишенная своей головки.