Прорезался у Цокотухова особый слух — музыкальный.

Вот разбился Цокотухов, и враз потянуло его не то на мандолине, не то на рояле, не то на кишках бычачьих играть — спасу нет, как хочется, и слух ведь есть, талант, поди, а ни на чем играть не может — не умеет. Попробовал там, подловчился сям — один хрен, не идет мотив, хоть тресни. Стал печальным Цокотухов — страшно посмотреть. Картинка не для слабонервных.

Тут один умник подвернулся, отставной интеллигент. Вот подвернулся этот умник и душевно говорит:

— Я научу. Ты — что? Ты пальцами тренчишь, а это, знаешь, хлам. Концами много не начешешь. Тут тебе не баба, тут, брат, слух. А слух — чего? Он весь в нутре. В душе сидит. Щебечет и поет. Вот пукнешь — это слух идет, но только грубый. Понимаешь?

Цокотухов очень даже понял и расцвел.

И, чтоб душой играть, и, чтобы слух пошел куда как тонкий, прямо ангельский такой, любезный сердцу каждого, взял Цокотухов в магазине импортный кларнет и прямо у прилавка его съел. И стал душой на нем играть, мотивы так и полились, в натуре — слушать бы и слушать, детям до шестнадцати — как раз. Короче, обалдение и счастье на века.

Тут прибежали отовсюду, стали громко хлопать, удивляться — дескать, надо ж, отыскался самородок, вон какие ходят среди нас! А после — новый умник подвернулся, застарелый друг людей, плешивый монголоид, и бесцеремонно говорит:

— Да как же так? Ты как играешь, помесь чучела с футболом? Ты же съел кларнет! Ты должен архипомереть, а не играть. Тебе ж там все разорвало! — Да? — удивляется ужасно Цокотухов. — А я думал: ежели душой, то все равно, куда засунуть. Лишь бы к ней, к душе, поближе. — Ты анатомию учил? — а это уж другие тоже начинают, от ума большого начинают, у нас самый умный, как известно, образованный народ. — Нет, — отвечает Цокотухов, а в натуре-то играет разные мотивы, сукин сын. — Слух у меня. Ведь я ж пока учусь. А вот — такая анатомия… Не знал.