Почему – то он говорил с остановкой, делая часто не к месту и к месту паузы.

Для того, чтобы слушащие его могли не забывать каждое начальственное слово и запоминать каждое его начальственное слово?

В ответ я только пожал плечами, стараясь не смотреть на чудовище.

– Не слышал… не слышал… мой вопрос? – спросил Евсей Горыныч, вытягивая все семь голов вперед и располагая их почти рядом с моим носом. – Да, разговор … разговор чиновника с народом… подобен разговору….разговору глухого с немым… глухого с немым…

– Не надо мне каждый раз повторять ваши слова, – недовольно произнес я, на секунду поднимая голову и отходя на шаг назад, чтобы не коснуться какой-либо головы чудовища. – Я всё прекрасно слышу, память хорошая, повторять мне ничего не надо!

И зачем я здесь должен стоять перед вами?! Вы мне никакой не начальник и я вам никакой не подчиненный… А раз так…

– Молчать! – резко перебил меня Евсей Горыныч. – Какой тут оратор… оратор нашелся, чего ты… чего здесь свои сопли разносишь? Обиделся… обиделся на меня, значит? Думаешь, мы … мы, начальники, ничего… ничего не делаем… Едем в вагоне и развлекаемся… развлекаемся… только сопли из носа выковыриваем?!

– Я…

– Молчать… молчать тебе сказано, быдл – класс, когда с тобой… с тобой изволит разговаривать чиновник высшего класса! А то я тебя… сейчас захвачу своими щупальцами и шею сверну… сверну шею… Ясно?

Я молчал, не желая вести беспредметный диалог.

– Ты знаешь, зачем нам народ нужен? Эта марионетка нам нужна только для выборов. Народ – это только послушный трудовой ресурс!

После короткой паузы он продолжил:

– Мне доложили, что ты… ты сорвал… сорвал работу наших чиновников, выключив наш компьютер. Это специально… специально или как? По глупости?

– Я ничего плохого не делал, я шел по коридору, ища вагон-ресторан.

– Какой же здесь ресторан в спецвагоне для чиновников? – усмехнулся Евсей Горыныч. – Значит, не признаешься… не признаешься в злонамеренности своих экстремистских действий?