Лично я сделала все, что пришло мне в голову в тот момент. Я кричала, бранила и задабривала гиену на английском, французском и на языке картежников; я делала абсурдные, ненужные взмахи своим тонким охотничьим хлыстом; я швырнула в зверя корзинку для сэндвичей; я действительно не знала, что еще можно сделать. И мы продолжали тащиться сквозь сгущающийся мрак с этой темной нескладной тварью, неуклюже бегущей впереди, под мрачную музыку детского плача, звенящего в ушах. Вдруг Эсме прыгнула в сторону особенно густых кустов, куда мы не могли за ней последовать; вой возвысился до крика, а потом сразу прекратился. Эту часть истории я всегда тороплюсь рассказывать, потому что она весьма ужасна. Когда бестия снова присоединилась к нам, отсутствовав всего несколько минут, у нее была аура печального понимания, словно она сознавала, что сделала нечто, с чем мы не согласны, однако чувствовала свою основательную правоту.

— Как ты позволяешь, чтобы эта прожорливая бестия бежала с тобой рядом? — спросила Констанция. Больше чем когда-либо она выглядела как свекла-альбинос.

— Во-первых, я не могла ничего предотвратить, — сказала я, — а, во-вторых, чем бы еще не была гиена, я сомневаюсь, что в настоящий момент она прожорлива.

Констанция содрогнулась. — Думаешь, бедное создание сильно страдало? — задала она очередной пустой вопрос.

— Признаки этого были все время, — сказала я, — с другой стороны, дитя конечно могло плакать из чистой вредности. Дети иногда так делают.

Была почти полная тьма, когда мы вдруг выехали на шоссе. Вспышка огней и рокот мотора в тот же миг пронеслись мимо нас на неприятно близком расстоянии. Секундой позже послышался глухой удар и острый визг тормозов. Машина остановилась, и когда я подъехала ближе к этому месту, я увидела молодого человека, склонившегося над темной неподвижной массой, лежащей на обочине.

— Вы убили мою Эсме, — горько воскликнула я.