Легкий грузовой "Пежо" поворачивал за угол улицы. Однако она не была уверена, что машина отъехала от их дома.

Она проводила их до выхода. Она работала консьержкой лишь тогда, когда наступал август, чтобы помочь своей двоюродной сестре. Однако она работала с такой профессиональной ответственностью, что вполне компенсировала все оставшиеся месяцы года.

Она заметила длинный ящик и другую мебель, оставшуюся в грузовичке.

– А это? – спросила она, нахмурившись. – Вы это забыли?

– А это надо доставить в другое место, тетушка, в Париж, когда будем возвращаться, – ответил молодой грузчик, сгибаясь пополам, чтобы усесться за руль.

Мадам Бертран посмотрела вслед удаляющемуся грузовику.

– По крайней мере, этот парень водит машину! Наверное, он только на это и способен! Изображает из себя асса за рулем и в кровати! – твердо заключила она.

Она подумала о своем сыне, которому никогда не могла простить того, что он избрал гробом свой подержанный "4 Л".

Выйдя из такси, Дороти заметила Гордона на террасе "Двух макак" и погрозила ему пальцем. Он был в компании Мэнни Шварца и Уильяма Корнелла и продолжал возлияния, которые начал у Мэнни несколько часов назад.

– Вот он, наконец-то! Разве так делают? Подвести меня именно в такой день, когда я особенно нуждаюсь в твоем таланте переводчика?

Она уселась между Мэнни и Корнеллом. На ее шее висел длинный кулон, отчеканенный горцами из Закопане, к которому она добавила три ряда тяжелых цепочек.

– Мне очень жаль, – пробормотал Гордон... – Но я опоздал на поезд...

Мэнни навострил уши, предвкушая забавную сцену, когда Дороти будет выговаривать Гордону.

– Ты должен был опоздать по меньшей мере на четыре поезда! Ты позвонил мне лишь в десять тридцать, чтобы предупредить меня. К счастью, мой пилот оказался галантным мужчиной, он меня подождал!

Поскольку Гордон медлил с ответом, Мэнни со скептическим видом, подозвал официанта, чтобы заказать бурбон для Дороти и новые порции для них троих. Вслед за ним Корнелл стал наблюдать за Гордоном, изогнув две свои единственные морщины, прямые, как рельсы, которые из конца в конец пересекали его лоб и свидетельствовали об упрямой несгибаемости его характера.