Это вкратце. Кончался же рассказ буквально так:
«Закат пылал. И вся пышная природа как бы созерцала подобный финал. Прохожий старик остановился, взглянул на истерзанное контрреволюционное бабье сидячее место, воскликнул: „Боже правый!"— и заплакал».
Я говорю:
— Как же так, Софья Львовна, вы бракуете такой потрясающий рассказ? Сюжет развернут, фабула обработана.
Она говорит:
— Да, все прекрасно. Но у вас кулацкая идеология.
— Никак нет, — говорю, — вожжами драли, а не кулаками.
Она опять начала меня крыть. Так крыла, так крыла, что у меня даже золотой зуб заныл.
Я вновь выбежал на улицу и сожрал две порции мороженого, удивляясь, до чего сознательны редактора.
Хорошо-с. Являюсь вновь к столу.
— Вы меня, Софья Львовна, режете. Мне аванс надо. Я Мишке Сусленникову два с полтиной должен. Я…
— Почему у вас тошнотворное слово «боже» с большой буквы? — перебила она.
— Потому, что это новая строка.
— Пустая отговорка, — сказала она. — Переставьте слова, напишите: «Правый боже!— воскликнул старик».
— Так никто не восклицает, тем более на старости лет, — сказал я. — А всегда восклицают: боже правый.
Она говорит:
— Я, знаете, человек подначальный, должна стоять на страже. Я человек партийный.
— Я тоже человек сознательный, — сказал я, вставил папиросу в янтарный мундштук и закурил, пуская дым самыми маленькими, деликатными колечками.
— А скажите, товарищ Моськин, вы в данном рас сказе на стороне мужиков-насильников или…
— Никогда! — возмутился я. — Всецело на стороне угнетенныхженщин! — и вновь пустил дым самым маленьким колечком, вроде обручального.
— Ну, тогда другое дело, — ласково сказала она. — А почему вы не женитесь?
— Да как вам сказать, — замялся я. — Некогда жениться-то. Все рассказы пишу… Так разве, на скорую руку… это… как его… — потупил я глаза. — А во-вторых, где ее, невесту-то, взять?