Джен была очень мила и любила Августина не меньше, чем он ее. Из страха перед ее отцом они принуждены были видеться тайком. А это было очень неприятно для Августина, который, как все Маллинеры, любил говорить правду в глаза и не выносил недоговоренности и обмана. Однажды, когда влюбленные прогуливались среди Лавровых кустов в садике викария, Августин возмутился.

— Дорогая моя, — заявил он, — я больше не могу скрывать наши отношения. Сейчас я пойду к вашему отцу и попрошу вашей руки.

Джен побледнела и упала в его объятия. Она знала, что Августин рискует получить не ее руку, а пинок ногой.

— Нет, нет, Августин! Вы не должны этого делать!

— Но, дорогая, это единственный честный выход.

— Да, да, только не сегодня, прошу вас!

— Почему не сегодня?

— Потому что папа сегодня очень сердит. Он только что получил письмо от епископа с выговором за ношение излишних украшений во время службы, и это его страшно рассердило. Видите ли, он учился с епископом в одном классе и не может этого забыть. Сегодня за ужином он говорил, что покажет этому Боко-Бикертону, как делать выговор своему старому школьному товарищу.

— Но ведь епископ будет здесь завтра на конфирмации.

— Да. И я так боюсь, что они поссорятся! Как жаль, что именно этот епископ — папин начальник. Папа всегда вспоминает, что подбил ему глаз за то, что тот налил ему чернила за воротник, и это, конечно, роняет авторитет епископа в его глазах. Так вы не пойдете к нему сегодня?

— Нет, не пойду, — со вздохом сказал Августин.

— Уже поздно и сильная роса. Извольте перед сном согреть ноги и насыпать горчицы в носки! Слышите?

— Обязательно, дорогая.

— Ведь у вас слабое здоровье.

— К сожалению, да.

— Вообще, вам следует принимать какое-нибудь укрепляющее средство.

— Постараюсь. Спокойной ночи, Джен.

— Спокойной ночи, Августин.

Джен, как кролик, юркнула в дом, а Августин поплелся в свою меблированную комнату на Хай-стрит. Первое, что он увидел там, были посылка и письмо, лежавшие на столе.