До сего времени он панически робел перед своей квартирной хозяйкой и при ней был тише воды ниже травы. Но сейчас он чувствовал прилив возбуждения и необыкновенный подъем.
В голове немного шумело, но он чувствовал в себе силу справиться с дюжиной миссис Уордл.
Снизу донеслось шлепанье туфель.
— Ну, что там еще? — раздался ворчливый голос.
Августин закричал, и снова кусок штукатурки полетел вниз.
— Сколько раз я вам говорил, — гремел Августин, — убеждал вас класть мне в постель горячие бутылки? Вы опять забыли, старая тряпичница?
Миссис Уордл грозно подняла голову:
— Мистер Маллинер, я не привыкла к подобному…
— Молчать! — ревел Августин. — Поменьше воркотни, побольше бутылок! Сейчас же тащите бутылку, или завтра я съезжаю. Когда я вобью в вашу тупую голову, что не одна вы в деревне сдаете комнаты? Еще одно упущение, и я съезжаю. Горячую бутылку! И поживей!
— Слушаю, мистер Маллинер! Конечно, мистер Маллинер! В один момент, мистер Маллинер!
— Ну, попроворней, попроворней!
— Сейчас, сейчас! — и старуха быстро зашлепала туфлями.
Через час, засыпая, Августин задумался. Не был ли он чересчур резок с хозяйкой?
Он встал, достал свой дневник и записал:
«Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю». Действительно ли я кроток? Не знаю. Сегодня вечером я, кажется, обидел миссис Уордл, забывшую положить мне в постель горячую бутылку. Да, искушение было сильно, и я не смог сдержать своего гнева.
NB — Воздерж., в буд. от подобн., порывов».
Наутро, приняв утреннюю порцию лекарства, Августин раскрыл дневник и глазам своим не поверил… «Обидел. Ну, да, понятно, обидел, но ведь за дело же».
Он решительно перечеркнул вечернюю запись, написал: «Так и надо старой идиотке».
А затем пошел завтракать.
Он чувствовал себя необычайно здоровым и сильным. Средство дяди Вильфреда великолепно. До сих пор Августин и не подозревал о существовании красных кровяных шариков. Но теперь, сидя в ожидании миссис Уордл, варившей для него яйца всмятку, он чувствовал, как красные шарики бурно циркулируют во всем его теле. Они носились веселыми толпами и играли в горелки по венам и артериям. Глаза Августина блестели, и, обуреваемый радостью жизни, он даже запел псалом.