Вероника смотрела на меня сквозь язычки пламени загадочно и страстно, мурашки бежали вдоль позвоночника. Пригубив уж точно не отравленного вина (ах, какое это блаженство — сбросить напряжение, не подозревать ежеминутно, что тебя хотят устранить), я размяк и видел, будто в пелене: желтую лампу под потолком, уютную строгую мебель, гардины на окнах… Не верилось в собственное умопомрачительное везение (и правильно не верилось!). Думалось: "Неужели я нашел то, что искал? Неужели такое бывает и возможно? Покой, отзывчивость, верность, искренность?"

Кошечка вспрыгивала мне на колени, удобно на них устроившись, утробно ворчала.

— Хрюша, — обращалась к ней Верника. Доставала из холодильника куриные желудочки и кормила любимицу.

Я блаженствовал. Ликовал.

Ночью, когда легли, Вероника прошептала:

— Надень презерватив…

Я замер. И с трудом выдавил из себя:

— Зачем?

Упоминание об отвратительной резинке, которую прежняя жена Маргарита заставляла меня натягивать, желая избежать ненужной беременности, резануло не только слух, но и чувства. Душа все еще болела, не заживала. Я оставался во власти обид, полученных на протяжении предыдущих дней и ночей.

— Ты в себе уверен? — уточнила Вероника. — Тогда ладно, обойдемся…

И она воспользовалась пенистой таблеткой, после которой у меня защипало так, что я полчаса отмывался в ванной…

И все же подобной ночи, переполненной сумасшедшим шепотом страсти и тихим помешательством неги, в моей жизни еще не бывало. На рассвете, глядя мне в лицо мудрыми серыми глазами, Вероника сказала:

— Я не имею права рисковать. От меня зависит судьба одного человечка… Должна признаться. У меня есть дочь. Больной ребенок. Она не может жить среди людей. И постоянно находится в госпитале. Туда определил ее мой отец. Я навещаю ее раз в неделю.

То, что она произнесла, тон, которым сделала ужасное признание, притиснули меня к матрацу. Я не мог вымолвить ни слова.