Что ж это она? Жаль-жаль. Вроде у Майка все есть: красив, обходителен, богат, как-никак — совладелец голливудского агентства. Понять невозможно, почему он ей не нравится.

Да, жаль Майка. Тот был ему другом; а с Терри он подружился, когда она целых два месяца прожила в Лондоне, пела в хоре популярного мюзикла. Они ходили в кафе, он ей рассказывал о своей любви к Эйлин, она ему — о жизни дома и о том, почему она убежала.

Прелесть, а не девушка, думал Стэнвуд. Хороша собой, остроумна, весела, словом, в самый раз для Майка. Но ничего не попишешь, так уж оно есть. С этой мыслью он перешел к более приятным предметам, конкретно — к тому, какие радости ожидают их с Эйлин, и от счастья задремал.

Дремал он недолго. Прямо над ним раздался рык, и, открыв глаза, он опять увидел Огастеса.

— Что еще? — устало спросил он. Огастес размахивал каким-то листочком.

— Телеграмма от родителя, — объяснил он. — Сейчас прогляжу и передам самую суть.

Он снял очки, положил их в футляр, а там — и в карман, извлек из кармана другой футляр, вынул очки, надел их, положил в карман второй футляр и откашлялся так, что присевший было Стэнвуд свалился на постель, словно его ударили тупым орудием.

— Суть, значит, — сообщил Огастес.

— Он деньги послал?

— Да, дорогуша, перевел тыщу долларов, но деньги — тлен. Не прилагайте, эт-та, к ним сердца. А тут вот чего: «Что такое вопросительный знак».

— А?

— «Ну запятая знаешь точка».

— Ничего не понимаю!

— «Ну запятая знаешь». Родитель, — раскрыл сокровенное Огастес, — велит, чтобы вы немедленно ехали в этот замок. Прям, я скажу вам, совпадение.

— Какой еще замок?

— Биворский. Ехали, значит, туда и сидели, пока он не даст отбой. Ну, дело ясное. Узнал, что Стокерша ваша явилась, и, эт-та, принимает меры. А насчет совпадения, там живет барышня мистера Кардинела.