— Есть, но он не отказывается нас венчать.

— Почему?

Мюнхгаузен резко отошел в сторону:

— Потому что он… он…

Марта испуганно рванулась к Мюнхгаузену.

— Ни слова больше… прошу тебя… ты обещал. — Она обернулась к пастору с улыбкой: — Мы вам все объясним, святой отец, но позже… Сначала ужин! Я пойду потороплю Томаса, а ты займи гостя, Карл.

— Да, да, конечно! — оживился Мюнхгаузен, увлекая за собой пастора. — Хотите осмотреть мою библиотеку, пастор?

— С удовольствием! Я уже обратил внимание. У вас редкие книги.

— Да! — В глазах Мюнхгаузена мелькнули дерзкие огоньки. — Многие из них с автографами.

— Как приятно.

— Вот, например, Софокл! — Мюнхгаузен быстро снял с полки толстый папирус.

— Кто?

— Софокл. Это лучшая его трагедия: «Царь Эдип». С дарственной надписью.

— Кому? — Пастор вздрогнул и переменился в лице.

— Ну, разумеется, мне.

— Извините меня, барон. — Пастор откашлялся и приготовился к решительному разговору. — Я много наслышан о ваших… о ваших, так сказать, чудачествах… Но позвольте вам все-таки сказать, что этого не может быть!

— Но почему? — огорчился Мюнхгаузен.

— Потому что этого не может быть! Он не мог вам писать!

— Да почему, черт подери?! Вы его путаете с Гомером. Гомер действительно был незрячим, а Софокл прекрасно видел и писал.

— Он не мог вам написать, потому что жил в Древней Греции.

Глаза Мюнхгаузена продолжали смеяться, но сам он принял позу огорченного и глубоко задумавшегося человека:

— Я тоже жил в Древней Греции. Во всяком случае, бывал там неоднократно. У меня в руках документ. — Мюнхгаузен с наивной улыбкой протянул папирус. Пастор открыл рот, но не нашел что сказать.

В дверях появились Томас и Марта.

— Ужин готов! — объявила Марта. — Надеюсь, вы не скучали здесь, пастор?