Комиссар не отозвался на шутку, чего с ним на памяти Вани еще не случалось. Значит, разобижен всерьез.

— В Москве был?

— Не успел. Мама сама приехала проводить.

— А отец?

— В Швеции на симпозиуме.

Ваня вытащил из кармана сигареты и с вопросительной улыбкой взглянул на комиссара. Так открыто он решился впервые с той памятной встречи три года назад, когда комиссар небрежным жестом выбросил Ванины сигареты в урну. Виктор Львович тоже вспомнил давнюю историю и усмехнулся:

— Нахал ты, братец, что характерно… А впрочем, теперь ты сам большой. Валяй. Но только не в мастерской.

Это правило было железным, и ребята никогда не нарушали его даже в отсутствие мастера.

Они вышли на площадку перед мастерской и уселись рядком на спинку бывшей садовой скамьи, от которой остались чугунный каркас и две деревянные планки вверху. Никто не помнил, как и когда попала она на второй этаж производственного корпуса, но поколения пэтэушников в перерывах и после занятий выясняли на ней отношения, обсуждали международные проблемы, вопросы любви и шансы «Зенита» попасть в шестерку сильнейших.

Комиссар потрогал бороду, пропустил рыжеватые колечки между пальцами и сказал в раздумье, точно мыслил вслух:

— Послушай, Иван. Ты был моим учеником… Теперь ты знаешь о нашем деле примерно столько же. Но ты — мой ученик. Ты обязан обогнать меня, понимаешь?

Ничего себе — поворот! Ваня иронически хмыкнул.

— Вас? Думаете, это возможно?

— Конечно, непросто, — согласился комиссар, — а ты напрягись. Захочешь — сможешь, что характерно. И учти, пока это программа-минимум.

— Та-ак, — ошеломленно протянул Ваня, — а какова же тогда программа-максимум?

— Поговорим, когда вернешься из армии.

— Понятно…

Ваня вся еще не мог прийти в себя. Он не был готов к такому разговору. Интересно все же, что задумал этот непредсказуемый комиссар сотворить с ним в будущем, даже не поинтересовавшись, есть ли у человека собственные планы… И осторожно спросил: