Тем более в пластмассовом ведре. Тот, кажется, был трезвенником. Просто Уилта совсем не тянуло на мальчиков. Поэтому он позаимствовал у Лоуренса* Фриду (хотя и опасался подхватить от нее туберкулез) и наделил ее более мягким характером. Они вместе лежали на песке пустынного пляжа, а волны омывали их сплетенные страстью тела. Казалось, это будет продолжаться «отныне и навек», и Фрида теперь выглядела как Дебора Керр. Главное, она неисчерпаемый источник жизни; она – если не сама бесконечность, то живое воплощение бесконечной страсти Уилта. Страсть – не то слово, чтобы передать всю глубину его любвеобильной души. И она, подобно Еве, не спросит, кто такой Рошфуко

И впервые за семнадцать лет безрадостного существования ему вдруг захотелось слово «муза» написать с большой буквы "М". Выпитое пиво, будь оно неладно, тут же напомнило, где еще можно встретить букву "М". «А если Ирмгард никакая не Муза? А так, смазливая безмозглая сучка? А папаша у нее – пивовар из Кельна с пятью „мерседесами“?» Уилт вышел из своего убежища и обречено направился к дому.

Когда Ева с девчонками вернулась из театра, он с угрюмым видом смотрел футбол по телевизору. Внутри у него все кипело от возмущения. «Ну почему, почему, – думал он, – мне так не везет в этой жизни?»

– Ну-ка, покажите папочке, как тетя танцевала! – велела Ева. – А я пока ужин разогрею.

– Ой, папочка, тетя была такая красивая, – затараторила Пенелопа. – Она сначала сделала так, а потом так, а потом пришел дядя и…

Уилт сидел и смотрел «Весну священную» в исполнении четырех маленьких пышек. Они, конечно, ничего не поняли из увиденного, зато теперь отчаянно кружились на месте и выделывали па-де-ша, держась за подлокотник Уилтова кресла.

– Ну что же, – сказал он, – вижу, что тетя танцевала здорово. А сейчас, с вашего позволения, я хочу посмотреть, какой счет.

Близняшки, конечно, не послушались и продолжали скакать и кувыркаться по всей комнате. Уилт удрал на кухню.

– Будешь так относиться к их увлечениям, из них в жизни ничего не выйдет! – сказала Ева.