Да ведь и то сказать, ботинки на мне были неподдельно зарубежные, в шмотки меня ребятишки из общежития обрядили тоже, небось заграничные, шапка на мне чужая, мудрено ли было перепутать?..

Рожа, конечно, из ансамбля выбивалась. Да ведь после полутора-то литров на любую рожу такая тень интернационализма ложится, что, будь я и негром преклонных годов, и то сошёл бы за белокурого какого-нибудь бестию.

А на КПП — дело ночное — пересчитали нас во тьме по ногам да головам — меня-то наверняка по ногам, — с числом паспортов сверили, штемпелечки поставили и…

…и вот вам результат: сижу на чужбине, на враждебном мне бульваре, на глубоко чуждой мне скамеечке!!

Огляделся я ещё разочек, и так уж это все мне не понравилось, что, ей-богу, чуть не взвыл!

Чисто, конечно, опрятно, ничего не скажешь, но душе все равно противно! Воняет чем-то, не скажу, что плохо но не по-нашему! Надписи все сплошь иностранные. Номерные знаки чужие. На всех магазинах — будто вот-вот война начнется — железные занавески. А возле дверей — в расчете на дураков, вроде меня — ящики с молоком, без всякой якобы охраны…

Попить захотел — так, не поверите, ихние автоматы нашу мелочь принимать отказываются!

И темно у них там почему-то, гораздо темнее, чем у нас. И ветер с воды какой-то чересчур уж ядовитый, насквозь пробирает.

Встал я, иду потихонечку. Не сидеть же сиднем всю оставшуюся жизнь? И осмотреться надо, да и на работу куда-нибудь определиться.

На первое время я решил глухонемым полудурком прикинуться, авось сойдёт.

Насчет пропасть — это я, конечно, не боялся. Руки-ноги еще при мне, а специальностей у меня как у Леонардо ихнего да Винчи — штук шесть или даже восемь.