Вот в долине появилася бутылка, Благодарю господ и горло полощу.

Когда хмельной встречается с хмельным, Земная скорбь и горечь исчезают.

О дева! Объятия твои – алтарь, А груди, будто клавиши органа, вдохновляют.

– Пианиссимо, пианиссимо! – воскликнул Еремиас. – Нельзя так шуметь. Мы живем в правовом государстве…

Еремиас посмотрел на Йере, который осторожно встал на ноги и обеспокоенно осматривался. Во время представления Малышки Лехтинена они оказались в плотном кольце. Кругом стояли все дети Денатуратной, женщины, а также трое мужчин. Малышка Лехтинен был оскорблен восклицанием Еремиаса. Он засунул гармошку в карман, поднял с земли мандолину и начал новую песню:

Я так мал, О-о, хи-и-о хей…

Музыкант, охваченный восторгом, не заметил, что отец и сын Суомалайнены выскочили из круга и быстрыми шагами пошли по направлению к Гармонике.

Импи-Лена, высунувшись в окно, заслушалась песнями Малышки Лехтинена и не заметила, как вошли мужчины, уселись за стол и жадно принялись за еду. Только после того, как Аманда Мяхкие громко постучала в дверь и спросила у Еремиаса о судьбе алюминиевого блюда, Импи-Лена, вздрогнув от неожиданности, повернулась лицом к комнате.

– Да, хорошая песня, – с чувством вздохнула она.

– Я поставил его хозяйке на подоконник, – ответил Еремиас. – Огромное спасибо.

– Что, что такое? – насторожилась Импи-Лена.

– Прекрасное блю…

– Блюдо или тарелка? – язвительно произнесла Аманда, обращаясь к Импи-Лене. – Я предложила господину перекусить, ибо обед у вас всегда запаздывает…

Аманда с надменным видом покинула комнату. Импи-Лена уставилась ей вослед и зло прошипела:

– Опаздывает? Вонючая баба, дерь…

– Хватит! – прервал ее Еремиас. – Это интеллигентный дом, и здесь даже не произносят: «Вонючее дерьмо».

– А мне и говорить этого не надо, – заметила ехидно Импи-Лена, хотя подразумевала именно это.

Воцарилась тишина. Надменность Аманды Мяхкие задела Импи-Лену за живое.