В окулярах возник дом Диониса Калалба. В крыше отчетливо зияла дыра.
— Зачем оставлять? — в голосе Апостола звучало недовольство.
— Для контраста, — с готовностью пояснил архитектор. — Вы видели, как строят в Москве, например? Высотное здание, а рядом сохранилась крохотная старенькая церквушка. Поскольку вы, товарищ Апостол, навряд ли станете реставрировать сельскую церковь…
— Еще чего!…
— Так пусть хоть этот домик останется, кстати, он у вас один под камышом, будет своеобразным памятником прошлого, так сказать, одним из экспонатов музея. Пусть видят потомки, как жили их предки! Ну а сам музей будет справа.
— Добро, — сказал Апостол. — Живут там старик со старухой, так что затруднений не предвидится. Да и старик, говорят, совсем плох, разбился, видно, недолго ему осталось.
Дионис Калалб лежал в полутемной комнате. Плотно сомкнутые веки, неподвижное тело, облаченное в белое исподнее, сложенные на груди руки — от всего облика старика веяло нездешним покоем. В комнату вошла сухонькая тетушка Лизавета. Она взобралась ногами на табурет и сняла висевшую в углу икону. За ней на полке стоял глиняный поросенок почти в натуральную величину и смеялся во все свое поросячье рыло. Тетушка Лизавета извлекла из кармана передника деньги, свернула их трубочкой и потянулась к поросенку.
— Лизавета, — тихо позвал старик.
Старуха застыла с протянутой рукой, затем быстро сунула трубочку в смеющуюся пасть и со скорбным видом приблизилась к кровати.
— Пенсии принесли? — Диокис приоткрыл глаза. — Дай сюда.
Лизавета склонилась над ним, поправила подушку:
— Как же я их дам, Дионис, если они в копилке?
— Дай копилку.
— Зачем тебе деньги, Дионис?
Старик осторожно потер обвязанную платком шею:
— Крыша у нас никудышняя.
— Поправишься и починишь, невелико дело.
— Мы не такие богатые, чтобы чинить камышовые крыши. Дай копилку.