— Читай, сынок, читай.

— «…А яблоню, батя, не рубите, она отойдет, осколок неглубоко прошел», — с выражением читал Ионел.

Старик глядел в окно и видел старую яблоню, а на самой ее верхушке Архипа, когда он был таким же пацаном, как Ионел. Под деревом стоял он, Дионис Калалб, молодой рассерженный папаша, и сжимал в руке ремень из сыромятной кожи.

— «Вернусь, сразу начнем строиться, — слышался ломкий голос Ионела, — такой домище отгрохаем, не дом, а настоящий храм…»

Мош Дионис повернулся к стене. С фотографии на него весело смотрел черноусый парень в солдатской гимнастерке — его старший сын Архип.

— Не вернулся, сынок, — прошептал старик.

— «И заживем в нем все гуртом, как у Христа за пазухой…» Мош Дионис, а что значит «как у Христа за пазухой»?

— Хорошо, значит.

— Это что — неологизм или архаизм?

— Не знаю, сынок, раньше так говорили.

— Значит, архаизм, то есть слово, вышедшее из употребления.

— Читай дальше, сынок.

— А тут все… «Кланяюсь всем, Архип».

— Ты же с середины стал читать.

— Разве? — Ионел повертел треугольник. — Ах, да, тут есть еще несколько строк… «Здравствуйте, мои дорогие тата и мама, и братья мои младшенькие Тудорикэ, Георгицэ и Харитонаш!…»

Мош Дионис сидел в председательском кабинете, хмуро глядя в стол:

— Значит, не дашь шиферу? Апостол воздел руки к небу:

— Мош Дионис, я уже тебе битый час повторяю, что твой дом трогать нельзя, что он станет му-зе-ем! А про крышу не думай, как только найдем камыша, сразу починим.

— И когда же это мой дом музеем станет?

— В будущей пятилетке, А пока, — председатель сделал широкий жест, — живите себе на здоровье.

— Ага, — прищурился старик, — стало быть, чтоб план твой удался, в будущей пятилетке нам с Лизаветой надо будет помереть? Ну, спасибо, председатель.