— Я сегодня в лесу видела юношу, — сказала она вечером Мортимеру, — смуглолицего и очень красивого, настоящего негодяя на вид. Наверное, парень из цыган.

— Правдоподобная теория, — отозвался Мортимер, — только сейчас здесь нет никаких цыган.

— Тогда кто же он? — спросила Сильвия, и когда выяснилось, что у Мортимера нет своей теории, она перешла к рассказу о своей находке вотивного жертвоприношения.

— Предполагаю, это ваше деяние, — заметила она, — безвредное проявление лунатизма; однако, люди подумают, что вы страшно глупы, если узнают об этом.

— Вы, случайно, как-нибудь не вмешались? — спросил Мортимер.

— Я — я выбросила гроздь. Она казалась такой глупой, — сказала Сильвия, следя не появятся ли на бесстрастном лице Мортимера признаки раздражения.

— Мне кажется, сделав такое, вы поступили неразумно, — задумчиво сказал он. — Я слышал, рассказывают, что боги Леса, весьма ужасны к тем, кто их оскорбляет.

— Они, наверное, ужасны к тем, кто в них верит, но вы видите я не верю, — возразила Сильвия.

— Все равно, — сказал Мортимер своим обычным бесстрастным тоном, — на вашем месте я бы избегал лесов и садов и далеко обходил бы всех рогатых животных на ферме.

Конечно, все это была чепуха, но в таком уединенном, утонувшем в лесу месте чепуха казалась способной возбудить гнусное чувство неуверенности.

— Мортимер, — вдруг сказала Сильвия, — мне кажется, нам надо вскоре возвратиться в город.

Победа оказалась не столь полной, как ожидалось; ее занесло в такие дебри, где она уже была готова отступить.

— Мне казалось, вы никогда не вернетесь в город, — сказал Мортимер, повторяя предсказание своей матери.

Испытывая некоторое презрение к себе, Сильвия с неудовольствием обратила внимание, что ее очередная дневная прогулка инстинктивно уводит ее из-под сени леса.