Странно, с чего бы вдруг заклинило его шумовой приборчик? Может, старик не ожидал, что его так огорчит расставание с отпрыском, а может, как и я, наслаждался сдавленными рыданиями мамаши. Разлепить челюсти он соизволил только после того, как матушка заикнулась о том, разумно ли отсылать такого маленького Мальчика в другой город.

– Не говори ерунды! Я был всего на пару лет Старше Уэйна, когда меня призвали в армию, причем на передовую, где я мог погибнуть в бою.

– Кажется, ты говорил, что твоя часть стояла в Германии? – робко осведомилась старушка.

– Так и есть, в Мюйхен-Гладбахе. Во время холодной войны это место можно было считать линией фронта. Если бы русские нанесли удар, отражать его пришлось бы именно нам.

– Но ведь они этого не сделали, – заметил я, почуяв неплохой шанс напоследок зацепить папашу.

– Не важно! Главное, каждый солдат был готов отразить атаку русских, хотя все знали, что нас ждет верная смерть.

– И все-таки они не пришли, – с нажимом повторил я на тот случай, если старик не понял подначки.

Наживку он не заглотил, зато масла в огонь подлила мамаша, вспомнившая, что отец частенько рассказывал ей, как ненавидел службу.

– Нравилось мне служить, не нравилось… никто меня об этом не спрашивал. Важно, что армия сделала меня тем, кто я есть сейчас.

– Ага, старым пердуном, который только и гундит, как хреново было в армии, – подытожил я.

На крошечной парковке стояло еще с полдюжины машин, из которых вывалилось еще с полдюжины таких же раздолбаев, как я. Все мы украдкой разглядывали друг дружку. С полдюжины мамаш пытались заключить в объятия своих оболтусов, но сделать это тем утром не удалось ни одной.

– Вот тебе мелочь на телефон, – папаша вручил мне мешочек с вожделенными деньгами, четыре фунта монетками. – Будешь звонить каждую пятницу и отчитываться о своих оценках и поведении.