Первый раунд аудиенции Фитаурари чисто выиграл, что и отметил Сашко, выглянув из-за спины Гамилькара:

— От дурной голови ногам лихо.

— Это кто? — удивился нгусе-негус.

— Прадед Пушкина, — представил Гамилькар.

Теперь уже промолчал нгусе-негус, и равновесие на ковре восстановилось.

— Есть много видов сумасшествия, но здравый разум только один, — наконец вздохнул нгусе-негус.

— Это что? — спросил он, указывая судейской бамбуковой палочкой на водонапорную колонку.

— Бахчисарайский фонтан, — ответил Гамилькар. Опять наступило молчание.

— Приходя в гости, открывай глаза, а не рот. Что знаешь — принадлежит тебе, что говоришь — другим. Ты всегда был умницей, Гамилькар, но где ты шлялся целых шесть лет?

— В России. В Крыму. В Севастополе, — ответил Гамилькар.

— Эфиоп твою мать, — сказал нгусе-негус — Ты заразился от эфиопов!

Нгусе— негус недоумевал. Он недолюбливал обожженных солнцем эфиопов,

«Враги представляли его тщеславным и бессердечным тираном, которому все до фени, который устраивал массовые казни и развлекался с пышнотелыми женщинами. Ивлин Во написал настоящую сатиру на Фитаурари I („Черное зло“), где из-за черного юмора проступает история чернокожего негуса, насаждавшего у себя в стране прогресс. Обычное дело. Но на непредубежденных людей Фитаурари I производил впечатление умного, незаурядного правителя; он абсолютно заслуживал всех тех сердечных чувств, какие Европа к нему испытывала. Его больше любили, чем ненавидели, и больше почитали, чем боялись. Конечно, на отношение к Pohouyam'y влияли примитивные представления об Офире, как переходной территории к Эдему, некоей местности вроде библейского чистилища».

Аудиенция продолжалась. Говорить было не о чем, все было ясно. Регент знал Гамилькара, Гамилькар знал регента — оба обучались в Кембридже, но регент на старшем курсе. О чем говорить, если не о чем говорить? Только создавать шум.