— Как же это вы себя ведете, дорогой товарищ? — спросил он.
— А как я себя веду? — сказал я. — Как обычно.
— Значит, обычно так ведете? Ясно… Докатились!
И наконец, раздался звонок от самого Льва Федоровича.
— Хто? — брезгливо спросил он. — Ага… это что же, тот самый?
И дальше разговаривать не стал. Велел пригласить моего начальника.
— Понимаю… Понимаю… Понимаю… Понимаю! — четыре раза повторил в трубку начальник, метнув в меня соответствующее количество нокаутирующих взглядов.
К вечеру в коридоре вывесили приказ: «…старшего инспектора Маточкина уволить по сокращению штагов». Возле приказа столпились сотрудники.
— За что это увольняют беднягу Маточкина? — спросил один.
— Да он выбухал этому дураку Фукушанскому, что тот дурак, — пояснил другой.
— Вот кретин! — сказал первый.
Раз в неделю
«Можно ли не любить детей?»
— Ку-ка-ре-куу! — раздается у меня над ухом — и я просыпаюсь.
Это дочка. Забралась с ногами на мою тахту, сидит довольная, рот до ушей — и кукарекает. А на дворе, между прочим, седьмой час утра, солнце только-только вылезло. Господи, до чего рано поднимаются дети! Даже по воскресеньям.
— Давай играть! — требует дочка. Я сонным голосом бормочу стихи:
Однако эта мольба ее не трогает.
— Давай играть. Я буду петух, а ты лиса.
— Хорошо, давай, — вздыхаю я. — Иди, петух, поклюй чего-нибудь. Там, в кухне, на столе вишни остались.
— Я уже поклевал, — отвечает она. — А теперь, лиса, уноси меня за дальние леса.
Так. Маневр не прошел. За дальние же леса мне не хочется. Это значит — надо нести ее в кладовку и там, нямкая губами, изображать съедение. То есть предстоит вылезать из-под одеяла.