На следующее утро я встал в семь и завтракал второпях, боясь опоздать на свидание к одиннадцати. Мне кажется, я смотрел на часы (интересно, где теперь эти часы?) через каждую минуту. Незадолго до десяти я уже был на Стрэнде и принялся шагать взад-вперед по небольшому отрезку улицы, боясь отойти от конторы дальше чем на бросок камня и в то же время стараясь не подходить слишком близко. Я купил новую пару перчаток. Помню, что они были оранжево-розовые, и одна из них разорвалась, когда я пытался ее натянуть, поэтому я надел вторую, а эту нес, скомканную, в руке. Когда осталось минут двадцать, я свернул в переулок, где находилась контора, и стал по нему прогуливаться, испытывая неприятное чувство, словно все его обитатели знают, с какой целью я сюда пришел, и тайком наблюдают за мной из-за своих штор и занавесок. Казалось, одиннадцать часов никогда не наступит, но вот наконец пробил Биг Бен, и я направился к двери, стараясь делать вид, что я только что здесь появился.

Но, подойдя к конторе, я обнаружил, что никого нет и дверь заперта. Сердце мое упало. Неужели все это было жестоким обманом? Неужели это новое разочарование? Или антрепренера убили? Или театр сгорел? Почему же их нет? Что-то из ряда вон выходящее должно было задержать их, иначе они не опоздали бы на такое важное свидание. Полчаса я провел в напряженном ожидании, и тут они появились, выразив надежду, что не заставили меня долго ждать. Я ответил «нет, нет» и пробормотал что-то насчет того, что сам только что подошел.

Как только все трое вошли в контору, меня представили антрепренеру, оказавшемуся актером, которого я часто видел на сцене, но который был вовсе не похож сам на себя, хотя он с успехом мог бы сойти за собственного сына: он был много ниже ростом и много моложе, чем ему следовало бы. Гладко выбритое лицо придает актерам такой моложавый вид. Сначала мне трудно было поверить, что молодые люди, которых я обычно встречал на репетициях, были на самом деле мужчинами средних лет и часто обремененными семьей.