за ним пойду и я. Не говорите глухо, не капайте на труп, скажите: жил он глупо, хоть в общем был неглуп. И, через щёлку пылко взглянувши на вдову, забитый, как посылка, я в вечность отплыву. Нет-нет. Иссякнут рощи. Отправлюсь налегке: не в дереве, а проще — в пластмассовом мешке. Не хочется мне так-то… Пока я не угас, для траурного акта не выбрать ли сейчас тесину подлиннее?.. Лопату я беру. Вершись, озелененье! Гуляю по двору, закапывая шишки, шепча: вот здесь одна… А через месяц — ишь ты, покажется сосна! Солидный ли зажиток доска — за жизнь, за труд? Но вдруг и ту зажилят, а самого сожгут?! Вопросы горше редьки уж не дают и спать… Скорее помереть бы. …И чуши не писать.

Умиление-ХХ

Двадцатый, век. Везде железо. Фиг ли: моторы, скороварки, тормоза… Мы в технику вросли, мы к ней привыкли. Хотя былинку встретишь — и слеза шибает в нос. Не выползет на щёки. Мы в тайне умиление храним. Но вот бегут по улицам потоки машин. Я прилепляюсь сердцем к ним. Ну что листок? Болтается на ветке, а та из клумбы выперла сама. Совсем не то — ракеты и ракетки, электровозы, шпиндели, дома. Над ними мы работали до стона. Они — родные до последних клемм. Что ж больше умиления достойно — природа или техника? Затем: для собственной же пользы дуб и редька из CO^₂ выпихивают O.