Разъяренный офицер стал сыпать такими мудреными словами и выражениями, которые сержант не слышал даже от невоздержанного на язык ротного. “Самебенладен”, “РУБОП”, “ФСБ”, “главк”, “межведомственный пофигизм”, “операция “Чистые уши”” [Подробнее см.: Братья Питерские. “Юрист. Дело о продаже Петербурга”], “криминализированный милитаристский элемент”… Более понятным оказалось выражение о весьма оригинальной любви высокого чина к капитану Овечкину, его начальству и всей капитанской родне.

Все это было сказано гневным голосом и связывалось в единую витиеватую фразу при помощи слишком знакомых смысловых связок, самой мирной из которых была “ма-ать!”. Причем именно с восклицательным знаком. Когда же до старшего патруля начал понемногу доходить смысл выражения “мочить в сортире”, он уже был готов самостоятельно приставить дуло карабина к собственной гимнастерке и скомандовать: “Пли!”

Впрочем, до этого не дошло.

Слегка отдышавшееся от длинного монолога высокоблагородие сменило наконец гнев на милость и разрешило патрульным мирно следовать… В общем, туда, куда и прежде их посылали часто.

Тем не менее, радуясь, что легко отделались, военные подхватили оружие и споро отправились восвояси.

– Ну что, так-то мы репетируем? – Грозный чин угрюмо посмотрел на застывших оперативников. – От подполковника Петренко еще никто не убегал. Сейчас мы возвращаемся в контору. И чтоб через пять минут на плацу у дежурки я из окна кабинета видел, как вы маршируете с песнями! А рапорта по поводу случившегося – мне на стол. Сегодня же! Да, кстати, что-то я не узнаю эту улицу. Ну-ка, скажите мне, Плахов, куда вы бежать собирались?…

– Сам ты люблен ладаном, будь ты не ладен! – ворчал посрамленный сержант, так и не получивший добротное пальто для своей зазнобы.

– Сижу себе спокойно, – ощупывая раскалывающуюся от боли голову, рассказывал Чердынцев Казанове, прибывшему на службу прямо из отделения интенсивной терапии, – тут врывается Ларин, орет что-то про “главного черта” и бац мне по башке табуретом! Ну, не свинство ли?!