– Тогда валяй: «…будет способствовать укреплению нашей дружбы».

– Ага! Во! – Паша энергичным движением вскидывал большой палец и возвращался к столу.

Наконец приветствие было готово. Паша лег спать на печку, где была его постель, но и тут не нашел себе покоя. Поворочавшись минут двадцать, он сполз в потемках на пол и снова открыл дверь в горницу, в которой тоже было темно.

– Пап! Спишь?

– Ну что тебе?

– Как лучше: по бумажке читать или, может, выучить?

– Спи давай! Первый час уже!

– Лучше выучу. А то вдруг они без бумажки, а я – по писаному. Потом, гляди, смеяться будут.

То ли от волнения, то ли от того, что он выспался, зубрежка плохо давалась Паше. С шести часов утра он слонялся по двору и бубнил слова приветствия. Когда проснулись его младшие сестренки и стали ему мешать своими криками и беготней, он удалился в лес. На душе у Паши становилось все тревожней. Оставался какой-нибудь час до приезда гостей, а приветствие все еще не было выучено.

Бормоча, часто останавливаясь, чтобы припомнить забытую фразу, иногда воровато, краешком глаза, взглядывая на текст и снова пряча его за спину, Паша дошел до узкой речки, через которую был перекинут пешеходный мостик. Слева от мостика тянулся небольшой пляж, покрытый мелким чистым песком. Будущий оратор решил искупаться, чтобы освежить утомленную голову. Сойдя на пляж, он разделся, аккуратно повесил рубашку и брюки на ракитовый куст и бросился в воду.

Тут вдали послышались автомобильный гудок и многоголосое пение. Паша чуть не захлебнулся от испуга, подумав, что это уже едут со станции гости. Но, взглянув туда, где виднелся бревенчатый мост, он успокоился: это пели колхозницы, ехавшие на машине, груженной сеном.

Выбравшись на пляж, Паша, не одеваясь, достал из штанов листочек с текстом и продолжал свои занятия, но уже по другому методу. Вместо того чтобы тихо бубнить себе под нос, он оглянулся, убедился, что вокруг нет ни души, и, размахивая руками, заговорил быстро, громко, с воодушевлением, так, словно его слушали человек двести: