— Но ни одна хозяйка не положит ее на пыльное окно вот так, изнанкой вниз. И не запустит огонь на всю катушку.

— И все это в моем доме! — крутит головой Томин. — Обойду соседей.

Кибрит опыляет порошком ручки кастрюли, затем крышку и всматривается

— Пал Палыч, вообще никаких отпечатков! Стерты.

* * *

В этом доме Томин живет со школьных лет, хотя мать упорно называет его родиной Киев, где он провел детство. Естественно, все тут так или иначе знакомы и, тычась из квартиры в квартиру, представляться Томину не надо.

— На этих днях к Петуховым не ходили посторонние? — спрашивает он соседа по лестничной площадке. — Может быть, с телефонной станции или там мышей морить?

— Не замечал, Александр Николаевич… Я их утром видел. Спускаюсь за почтой, а они навстречу, и оба такие оживленные. Вот жизнь!..

— Петуховы? — переспрашивает женщина ниже этажом. — Старенькие неразлучники?

— Вы не слыхали у них шума?

— Мы минут десять как вошли… А что такое?

— Извините, рассказывать некогда.

— Александр Николаевич, погодите! Объясните же!..

Набегавшись впустую по лестнице, Томин заглядывает и в собственную квартиру.

— Ой, Сашко! — восклицает мать. — У нас тут ужас что, ты не представляешь!

— Представляю, мама, я уже полтора часа в доме. Дай чего-нибудь попить.

— Молока?

— С молоком гадкие ассоциации. Компота не осталось?.. Вот спасибо. Скажи, часов около трех-четырех снизу не доносились какие-нибудь необычные звуки?

— Теперь мне мерещится все на свете: и грохот, и стоны. Но я сама так грохотала сковородками…

— В честь чего?

— Да получила письмо из Киева… неважно. Что Петуховы?

— Пока гадательно. У них есть родня?

— Анну Ивановну иногда навещала сестра. Она живет где-то недалеко, в Дубровках. Зовут, кажется… да, Надежда Ивановна.