— Ой! — взвизгнули пионеры. Мы бросились поднимать начальника отряда.

— Ничего, ребята… Я сам, — говорил Лёня, весь красный. Он встал, морщась от боли, кто-то подал ему костыли. Смущённо улыбаясь, Лёня подскакал к скамейке и сел под огромным плакатом. На лбу у него выступили капли пота.

Отряд столпился вокруг него, и все тревожно спрашивали: «Что, не больно? Ушибся?» Но Лёня улыбался и отвечал:

— Ничего, бросьте, ребята, пустяки…

Мы молчали, пока он потирал коленку здоровой правой ноги.

— Товарищ начотр, а почему у тебя нет ноги? — вдруг громко спросил Сашка.

Я вздрогнул и даже переступил с ноги на ногу; я первый раз в жизни почувствовал, какие у меня крепкие, быстрые ноги и как хорошо, что не болтается пустая штанина вместо одной ноги, как у Лёни.

— Ногу я во время колчаковской карательной экспедиции потерял, — помолчав, сказал Лёня.

Мы переглянулись. И тут Смолин, угадав наше общее желание, сказал:

— Товарищ начотр, расскажи нам, пожалуйста, про карательную экспедицию… Расскажи, а?

— Ведь мы должны были сегодня обязательно начать бокс изучать.

— Ничего, ничего, потом бокс, успеется, — замахал руками Сашка. — Расскажи!..

И, не дожидаясь согласия начотра, ребята уже усаживались вокруг него — кто на корточки или по-турецки на пол, кто верхом на скамейку или боком на подоконники, — не так, как всегда, рядами, а тёплой, тесной кучкой…

— Ну вот, может быть, слышали, тут от Барнаула верстах в шестидесяти село есть такое — Богоявленское, — начал Лёня. — Большое село, староверское, в самой тайге стоит. Там сельчанам всё время приходится с таёжными пнями возиться — из земли выкорчёвывать, землю под хлеб расчищать… А пни-то в три обхвата, к земле приросли, как горы… Вот я в этом селе и жил после революции, мы туда из города перебрались, отец там