Охотник разглядывал волчонка, держа его на большой заскорузлой ладони. Почувствовав тепло, звереныш затих и, только чуть-чуть попискивая, тыкал мягким влажным носом в руку человека.

Охотник выпустил задние лапы волчонка и той самой рукой, которой только что собирался прикончить его, осторожно пощекотал у загривка. Волчонок перестал пищать и заснул на ладони, едва слышно посапывая носом.

Охотник постоял некоторое время с протянутой рукой, затем оглянулся по сторонам, словно искал советчика.

Черно-пегий пес вертелся вокруг, рычал от нетерпения и злости и, казалось, возмущался нерешительностью хозяина. В глазах пса было столько первобытной, звериной ненависти, что человек невольно подался назад и ближе к себе притянул руку с волчонком.

Даже глаза собаки изменили свой цвет. Обычно светло-коричневые, почти желтые, они потемнели и перекосились, как от боли.

Вытянутая вперед морда с оскаленными зубами казалась длиннее и уже. Во всем теле собаки чувствовалась жестокая борьба между первобытным зверем и вековой покорностью человеку. Пес стоял на напряженных прямых ногах и чуть заметно покачивался назад и вперед, готовый прыгнуть каждое мгновение и вцепиться в руку человека, взявшего под свою защиту самого страшного его, пса, врага.

Охотник с минуту пристально рассматривал собаку, потом пнул ее носком сапога и крикнул сердито: «Тубо!» Собака обмякла и, поджав хвост, торопливо отскочила в сторону; она даже вильнула хвостом, выражая покорность, только глаза продолжали косить и оттянутые губы сомкнулись не сразу, отчего собачья морда на миг казалась искривленной презрительной улыбкой.

Человек, не глядя, сунул волчонка за пазуху, под ватник, и, вскинув ружье, зашагал к дому.

На пригорке, у слияния двух больших рек, расположился поселок. Состоял он из нескольких десятков новых домов, бараков и небольшого лесопильного завода.