Люди пили чай с вишневым вареньем. Кулебяка спала, иногда взлаивая и дергая лапой, потому что ей снился лес, Ворс, изображая дичайшего и опаснейшего зверя, скрытно подкрадывался и с урчанием вцеплялся в ногу капитана. Кок, лениво прихлебывая чай, рассказывал историю с китовым жиром, вылитым, чтобы успокоить волны, описанную в "Пятнадцатилетнем капитане", клянясь всеми кабаками Побережья, что это он и есть капитан Дик, но что ему тогда было уже шестнадцать лет, а что Жюль Верн все переврал.

Пришла бабушка со своим вязаньем, кок налил ей свежего чая, отрезал лимон и положил на блюдце несколько ложек варенья.

Бабушка уселась в уголке, и позвякивание ложечки в ее стакане напоминало позвякивание ее спиц, когда она вяжет. Кок забыл продолжать свою историю. Ворс, в очередной раз побежденный запрещенным, на его взгляд, приемом ноги капитана, пошел и улегся головой на живот Кулебяки. Начали зевать матросы, штурманы, доктор, капитан, Колька. Ночь обняла корабль, подхватила его с заштилевшего океана, закачала и запела волшебную колыбельную звезд. Ласково улыбнулся месяц, опять прощая людям, что они хотят спать даже в такую прекрасную ночь. И теперь лишь вахтенные не спали на "Ночном ветре" и тихонько подпевали ночи и вахтенному левого борта, который рассказывал на гитаре всему спящему миру грустные истории о несчастной любви моряков.

Когда "Ночной ветер" вошел в Барбейское море, то, кроме капитана, штурмана и рулевого, бывших на мостике, этого никто не заметил. Потому что вода осталась водой, солнце солнцем, все прочее прочим. Те же, кто на "Ночном ветре" и в любом океане и на любом берегу носили в сердце Барбейское море, сейчас не узнали его. Хотя они уже несколько дней спрашивали капитана, не в Барбейском ли море они уже. Хотя они уже несколько дней узнавали запах, цвет воды, даже чаек, более крупных и смелых - так они говорили.

- Нет, - говорил капитан, чесал бороду и осматривал горизонт. - Нормальный океанский запах, цвет воды и чайки. Дня три или четыре еще.