Вита могла час, и два, и три сидеть молча и вспоминать маму. Ничего в это время ей не хотелось: ни гулять, ни прыгать через скакалку. И классы, что девочки расчертили мелом на асфальте, только раздражали её. А ведь раньше во всех играх Вита заводилой была. Теперь вся жизнь как бы раскололась надвое: до мамы и после мамы.
Учиться всё равно надо было. Во-первых, не хотелось, чтобы учительница ей поблажку делала: «Ничего, Виточка, ты не волнуйся, в следующий раз приготовишь». Противно это, когда тебя жалеют.
А потом папа просил, чтоб училась: «Ты же знаешь, Виточка, как бабушка плоха. С кровати не поднимается. Только и радости у неё, если ты пятёрку принесёшь».
Вита старалась.
Расплывались чернила в тетради от солёных капель, переписывала испорченные страницы. Больше всего боялась, чтобы капли эти кто-нибудь не увидел.
В четвёртом классе Вита осталась вдвоём с папой. Не стало и бабушки.
Папа приходил с работы без четверти семь. А в половине седьмого Вита уже ничего делать не могла: только на часы смотрела и к шагам на лестнице за стенкой прислушивалась.
Часы старые — каждые пятнадцать минут отзванивали. И если шесть сорок пять отзвонили, а папа не приходил, Вите совсем плохо делалось. Ножи, вилки на столе переставляла, скатерть разглаживала, потом по комнате ходила и про себя говорила: «Ну, папа, приди, приди же, папа; папочка…»
И жалела, что нет у неё лампы Аладдина.
Папа приходил, Вита не давала ему пальто снять, положить сумку с продуктами и портфель. Она подпрыгивала и обнимала отца за шею. Папа наклонялся и целовал её…
Они понимали друг друга с одного слова.
— Кефир? — спрашивала Вита.
— Ага.
— Злюка?
Папа улыбался:
— Пошли обедать.
Всё ясно было. За кефиром была очередь. А всё потому, что сегодня у прилавка стояла та злая продавщица. Она всегда с кем-нибудь спорила или ссорилась. А то вдруг повернётся к продавщице, что рядом колбасу отвешивает, и начнёт с ней разговаривать. Но очередь не протестует — молчит. Продавщице той слово скажи — она сто в ответ. В её смену папа всегда на пять минут позже приходил.