Голос Алексея Ивановича, гулко отдававшийся под низкими сводами пещеры, дрогнул.
— Здорово! — воскликнул Борис. — А чьи это стихи?
Никто не ответил.
На следующем листке запись начиналась с полуслова и состояла из обрывистых фраз:
«…ысота стены — полторы сажени. До Байкала верст 400–500. Обходить с юга, горной стороной.
Если что — податься к бурятам… Не выдадут…»
Тут уж не выдержал Орон:
— Так что правильно писал товарищ. Буряты никого не выдавали. Из тюрьмы бежал, с завода бежал, от казаков бежал, — не выдавали. Хорошо он понимал…
Немногословие молчаливого Орона успело войти в поговорку у археологов, и поэтому никто не решился прервать эту, столь длинную для него, речь. Даже Алексей Иванович ничего не сказал и взялся за следующий листок.
«Седьмое февраля… хорошо… с Ильей остались после работы в мастерской… не хватились…
Ночью мела вьюга, часовые из будок не… Илья сорвался со стены в снег, но потом… в тайгу.
Сухарей… на неделю. Подобрали двух замерзших птиц… Влез на кедр, сбивал шишки…»
«9 февр. Илья — плох… Идти долго не может, жалуется на голод».
«10 февр. Вчера поругались… увидали с перевала казачью заимку… Илья пошел… хлеба. Я уговаривал не… но он не послу… Если до завтра не вернется, больше ждать не… от…острога верст сто… юго-запад».
«12 февр. Иду один. Илья так и не… Не смог… голода. Еще день и был бы сыт… много еды. Вчера наткнулся… сохатого с перебитым хребтом…
…ил его дубинкой и поел на славу. Взял… мешок мяса»,
«14 февр… прошел юго-запад верст шестьдесят. Ночевал у горячих ключей… Сразу три — один теплей другого: в одном помылся, из другого воды попил, в третьем мясо сварил. Привал… хоть куда.