Но конвоир равнодушно покуривал, ни на что не обращая внимания. Он ни разу не взглянул ни на ребят, ни на полицейского. Вова глядел на него и думал с ненавистью: «Чугунный!» Когда закончилась раздача пищи, тяжёлая дверь заскрипела, стукнула металлическая щеколда, и в теплушке опять стало темно, душно и тихо.
Вова и Толя, грустные и подавленные, отошли в свой угол. К ним подсел черноглазый мальчик, который при посадке помог Вове взобраться в вагон.
— Не уйти, — сказал он тихо, как будто продолжая разговор Толи и Вовы, начатый до остановки.
— Что? — переспросил Вова.
— Я говорю, из вагона, пожалуй, не удрать.
Они разговорились.
— Вот приедем на место, тогда, может, и удерём. Верьте, я не подведу… Меня зовут Жора, — сказал черноглазый, вспомнив, что новые приятели не знают, как его звать.
— Видали мы таких бегунов… — подзадорил Толя.
Но Жору это не обидело. Он ещё ближе подсел к Толе.
— Я уже, знаешь, где побывал? — продолжал он с задором. — И в Белоруссии, и на Дальнем Востоке… Родителей два раза терял, и всё равно не пропал.
— Как два раза? — удивился Вова.
Он как-то сразу доверился Жоре и подумал: «Может, нам как раз не хватает именно такого смелого товарища».
— Я ни отца, ни матери не помню. Они, говорят, от пожара погибли, когда я совсем маленький был. Меня устроили в детский дом, а потом усыновили хорошие люди. Пограничник один с женой… Я его папой звал и любил очень, — вздохнул Жора. — И маму Лизу любил. Когда началась война, папу на заставе убили. Мы поехали с Лизой к её родным в Курск, а по дороге фашисты налетели, поезд разбомбили, и больше я Лизу не видел… Попал я тут в деревню, к дядьке одному. У него сын Вася, мне ровесник. Как немцы пришли, дядька этот старостой сделался. А раньше такой незаметный был! Он, когда услышал, что ребят на работу увозят, сам побежал в комендатуру и заявил: «Сына отдаю!» А дома говорит мне: «Поедешь, нечего даром мой хлеб есть!» Мне, между прочим, обидно стало: почему «даром». Я у него с утра до ночи работал, а Васька только голубей гонял… Вот и попал я сюда за другого.