— Вот тебе монета, — сказала бабушка, — позвони в поликлинику, а затем Грише, что Борюшка заболел. Родители должны быть при ребенке.

Дед Антон, вздернув как кот (если бы коты подстригали себе каждую неделю усы, этот образ был бы точнее) вверх свои ершеобразные усики, поправил очки, дужки которых для крепости были обмотаны ниткой, подошел к сундуку, наклонился, посмотрел на Бориса и неожиданно подал бабушке совет (обычно распоряжалась по дому она, а он молчал):

— Когда они еще приедут, родители!.. Малиновый отвар ему надо на ночь дать. Ему совсем худо.

Повернулся, широко переступил так и не закрытую им дыру подпола и вышел. Борис перекатился на правый бок, подсунул вытянутую руку под подушку, тщетно ища на ней головой хоть одно прохладное местечко, следя глазами, как бабушка Настя укладывала половицы, закрывая первой доской часть отверстия, как бы суживая его, а потом опускала, держа ее за медное кольцо, вторую, последнюю толстую деревянную половицу. Голова болела, лекарство пока не помогало (рыцарь Норсульфазол и благородный оруженосец Стрептоцид путешествуют по его кровеносной системе в поисках врагов, так он играл немножко). Бабушкины движения казались ему без нужды суетливыми, мешали ему сосредоточиться на чем-то важном или хотя бы уснуть. Наконец она присела рядом, закончив операцию с досками, и продолжала вслух размышлять о крысах (она всегда о чем думала, о том и говорила, чем ее разговоры — равенством с ним — и дороги были Борису):

— Я крыс боюсь, сынок. С ними никто справиться не может. Они очень злые. Старые люди говорят («старые люди» в устах бабушки звучало особенно впечатляюще: значит, еще более старые, чем она), что они хитрее людей.