На работе Михалко принимал грубый тон, подражая настоящим большим мужикам. Так и сейчас, влезая в корзину, чтобы спуститься в дудку, он что-то ворчал себе под нос, а потом проговорил:

– Вы у меня тут смотрите, не оборвите веревку-то…

– Уж дела не подгадим, Михалко, – успокаивал Яков, крепко придерживая железную ручку ворота. – А вот ты нам к празднику жилки наковыряй, штобы золота побольше было…

Михалко сердито посмотрел на него и даже плюнул в сторону:

– Ума у тебя нету, Яков…

– Н-но-о!

– Верно тебе говорю… Што ты сказал-то, ежовая голова? Когда охотники на охоту едут, так им што говорят добрые люди? «Штобы вам не видать ни шерсти, ни пера…» А ты: давай больше золота!

– Правильно, Михалко! – похвалил Рукобитов. – А ты, Яков, немножко не того. Напрасное слово, значит, сказал.

Необходимая для работы «снасть», то есть небольшой железный лом, кайло и железная лопата с короткой ручкой, была уложена в корзинку, и Михалко начал спускаться в темную пасть дудки. Налегая всей грудью на ворот, чтобы не тряхнуть корзины, Яков проговорил:

– Пуда с полтора мальчонка вытянет…

Когда корзина была в половине дудки, Рукобитов наклонился над ее отверстием и крикнул:

– Михалко, а ты гляди, грешным делом, не засни в забое-то… Тепло там, как раз сон подморит.

Из глубины дудки детский голос ответил:

– Вы там не засните наверху-то… Да огоньку разложите. Когда вылезу, так погреться надо.

– Ладно, ладно… И свечку береги, Михалко. Другой-то нет…

– Без тебя знаю…

– С богом, со Христом, Михалко.