Я ему говорю: "Так и так, сего числа убитый на наблюдательном пункте младший фейерверкер шестьдесят четвертой артиллерийской бригады, первой батареи Лепко явился до вас в рай".

Он на меня посмотрел со всех сторон и говорит: "Иди обратно:

мы таких, как ты, мурлов, в рай не принимаем". - "Что это за такое "мурлов"? Как это может быть, что вы не принимаете?

Новое дело! Не имеете права! Когда я шел на действительную службу, нам батюшка говорил, что тот солдат, который службу свою аккуратно справлял, до своего непосредственного начальства имея уважение и потом погиб в доблестном бою за веру, царя и отечество, - тот солдат безусловно сразу принимается до вас в рай. Какой может быть вопрос?" А он меня все-таки не хотит пускать и говорит: "Я ничего не знаю. Я пойду сейчас доложу господу богу. Пусть, как он скажет". Хорошо. Вот апостол Петр пошел до бога, возвращается назад и говорит: "Можно. Господь бог говорит, что если который солдат действительно службу свою аккуратно сполнял, до своего непосредственного начальства имел уважение и потом погиб в доблестном бою за веру, царя и отечество, тот солдат безусловно сразу принимается до нас в рай. Заходи, пес с тобой! Только сапоги вытри, а то у нас чисто". Я, значится, вытер сапоги об траву и захожу в рай.

Ну, конечно, какой из себя рай, известно: безусловно чисто.

4 Сметья под ногами нет. А под ногами есть то самое синее небо, которое, если посмотреть от нас, с батареи, то приходится вверху. А оттуда обратно - как раз внизу. Такая вещь.

При этих словах Лепко посмотрел вверх. Следом за ним посмотрели задумчиво вверх и все остальные. Голубой купол майского неба накрывал землю. Солнце садилось за неприятельским расположением. Огненная пыль висела в воздухе. И сквозь эту слепящую пыль нежно светлела на горизонте рыбья косточка - развалины сморгоньского костела.