Любе стало так горько после Симиных слов, что она даже сама удивилась. Обидно! Стараешься, трудишься, а тут… Обедать Люба не пошла, осталась лежать на койке. Слезы накипали в горле, глаза жгло. Потом стало казаться, что она и взаправду в воспитательницы не годится. Ничего у нее не выйдет. Надо бросать все поскорее и домой.

После обеда зашла заведующая. Присела на стул рядом с кроватью.

— Что же, будем переживать? А работать кто будет?

— Елена Никитична, я должна уехать. Я домой хочу!

И тут Люба откровенно разревелась.

— Эва! Что же, выходит, и сказать ничего нельзя? Мы здесь не стесняемся, критикуем друг друга вовсю. А ты откуда взялась, недотрога такая? Самомнение бросить надо…

— Да нет у меня самомнения…

— Ну вот. О чем же тогда плакать? Все мы учимся. И сама Лариса Павловна пришла к нам, потому что овдовела. У нас здесь, между прочим, все вдовы. А дети — все сироты. Про себя забыть надо, вот что я скажу! О детях думать приходится, только о детях!

— Разве и вы вдова, Елена Никитична?

— Еще с финской. Мало того, что вдова. Я ведь и сына потеряла.

— Ой, что вы!

Елена Никитична глубоко вздохнула.

— Знаешь, девка, не сами мы горе ищем, а горе ищет нас. А раз пришло горе, тут уж держись. Все равно никуда не денешься. Держись прямее, а то, смотри, согнет… Только это я потом поняла, а в тот день, когда пришла в дом похоронка, свету не взвидела. Все застлало перед глазами. Черным-черно. Так вот…

Заведующая качнулась на стуле. И все время, пока она говорила, все время потихоньку раскачивалась. Люба, хоть и не смотрела на нее, чувствовала это. Время от времени стул еле слышно поскрипывал.